«Бомбы» для анатомии

Избранное

 

82

— А ты че, трупов не боишься? Там же в морге надо будет трупы резать.

С таким вопросом приставали ко мне парни, когда узнавали, что я поступил в мединститут. Девчонок больше интересовало, не боюсь ли я вида крови. А я и сам не знал насчет трупов. Крови не боялся, во всяком случае в обморок не падал.

Знал бы я тогда, что эти «ужасы» студенческой жизни в меде совсем и не ужасы вовсе, по сравнению с немыслимыми объемами информации из серого учебника Привеса «Анатомия человека», которые надо было осваивать. Да все по-латыни. Каждая косточка, бороздка, отверстие, канал в черепе и скелете, каждый сосудик, мышца, сухожилие, нерв, каждый, не то что орган, а мельчайшая его часть — имели двух, трех, а то и четырехсоставное название на латинском языке. На одно занятие надо было выучить иногда до двадцати — тридцати страниц убористого текста, и визуально знать, где эти чертовы нервы, мышцы, отверстия и сосуды находятся на препарате.

Настоящей голгофой была височная кость со своими девятью каналами и водопроводами улитки и преддверия. Получить тройку за каналы височной кости с первого раза было неслыханным счастьем. Эти каналы мало было назвать по русски и по латыни, так надо ж было еще рассказать где он, зараза, начинается, и где, сволочь, заканчивается, держа в руках эту самую кость и пытаясь дрожащей указкой предъявить их доценту.

Так что весь первый и половина второго курсов знаменовались кошмаром зубрежа анатомии. По сравнению с ней все остальное было относительно просто. Ну, может, еще латынь с ее падежами, родами, склонениями и окончаниями. Сидели в анатомичке допоздна, мусоля ненавистного Привеса, до дурноты от долгого всматривания в канальцы и бороздки на препаратах костей, от режущего глаза запаха формалина.

Главное, — не получить «пару», потому, что ее надо было «отрабатывать». Это значило все сначала. Зубрежка, препараты, явка в назначенный день и сдача материала. Иногда по нескольку раз. А новый материал нужно было успевать, само собой. Те несчастные, которые «обрастали» парами , а не дай бог, еще и «н/б» (прогулами) входили в такой клинч, что выбраться бывало очень тяжело.

Отработать удавалось иногда иным способом. Можно было попасть в, так называемое, рабство к преподавателю — готовить препараты. Начиналось все с доставки трупа из морга в анатомический класс. И это было не самое тяжелое. Первая встреча с моргом, подвалом под институтским корпусом, до сих пор вызывает яркие воспоминания. Сумрак, холод, резкий запах формалина и кафельная ванна в человеческий рост, где в формалине находились трупы. Нужно было доставить одного. Надев перчатки и фартуки, мы извлекали его, синюшного и негнущегося, из ванны крюками, грузили на носилки, поднимали наверх, укрывали простынями и по институтскому двору каталками везли в анатомический класс. Это были трупы, за которыми, конечно, не приходили, — бомжи, наверное. Отвращение, оторопь, растерянность и мысли о бренности всего живого приходилось и удавалось прятать за бравадой перед одногруппниками и за кощунственными шуточками. По этой же причине становилось даже особым шиком принести на подготовку к отработке в анатомический класс пирожок из столовки и есть его, уткнувшись в Привеса. Руки, конечно же, мылись тщательно, перчатки снимались. Девушки фыркали, а и привыкли. Сейчас смешно об этом вспоминать. Вся одежда первокурсника, не смотря на халаты и шапочки, прованивалась формалином и менять ее надо было ежедневно.

Девушки-одногруппницы, особенно из тех, которых поначалу корячило и плющило от видов препаратов и вообще анатомки, подвергались нашим подколкам и розыгрышам. Самым невинным было поставить, подперев чем нибудь, мужской половой орган в вертикальное положение, прикрыв его простынкой, и подсунуть препарат такой отвечающей доценту перепуганной студентке. Преподаватели снисходительно и вяло журили нас, видимо вспоминая свои студенческие годы.

Потом наступали долгие часы препарирования. Например, препод давал задание — сделать препарат нервов кисти. Это значит, что вдвоем, втроем мы садились у этой кисти и, вооружившись скальпелями, ножницами и крючками, подглядывая в Привеса, как скульпторы отделяли все ненужное, оставляя только необходимые сероватые ниточки нервных стволов. По этим препаратам вся группа и отвечала уроки. Самые отъявленные прогульщики и двоечники становились на этих препарированиях большими умельцами в своем деле. Не стоит даже и говорить, что ожидало всю группу и каждого в отдельности, если случалось препарат «запороть». Допустим, перерезать сосудик третьего порядка. Доцент лютовал. И височная кость была ему в помощь. Эту сцену анатомического избиения младенцев можно представить себе, вспомнив профессора Владимира Ипатьевича Персикова из «Роковых яиц» М. А. Булгакова:

«Персиков… прославился тем, что на экзаменах срезал 76 человек студентов
и всех на голых гадах:
— Как, вы не знаете, чем отличаются голые гады от пресмыкающихся? —
спрашивал Персиков. — Это просто смешно, молодой человек. Тазовых почек нет
у голых гадов. Они отсутствуют. Так-то-с. Стыдитесь. Вы, вероятно, марксист?
— Марксист, — угасая, отвечал зарезанный.
— Так вот, пожалуйста, осенью, — вежливо говорил Персиков и бодро
кричал Панкрату: — Давай следующего!»

Виновник, кроме неотработки и очередной пары, получал порцию остракизма от собратьев. Поэтому из лучших препараторов выбирались лучшие, и те имели привилегии почти никогда не зубрить большие тексты. Они не парились из-за «н/б», дружили с лаборантками, что потом и понадобилось мне и моим закадыкам при сдаче финального экзамена.

Были свои студенческие анатомические байки и анекдоты. Так, рассказывали на курсе о случае на экзамене с доцентом С. Не спавшая накануне, после зубрежки, студентка, вместо того, чтобы сказать о мужском половом члене, как учит незабвенный Привес, такое:

«Corpus spongiosum penis, покрытое tunica albugtnea corporis spongiosis лежит снизу пещеристых тел члена и пронизано во всю длину мочеиспускательным каналом. Оно имеет меньший, чем два других пещеристых тела, диаметр (1 см), но в отличие от них утолщается на обоих концах, образуя спереди головку члена, glans penis, а сзади — bulbus penis.»

— сказала вместо «Corpus» (что означает тело), — «Os» (что значит кость), а вместо «один сантиметр» вырвалось «один дециметр.»

Доцент невозмутимо произнес фразу, которая и стала анекдотом, так любимым всем курсом:

— Дорогуша, это что же, если по вашему мнению, диаметр Corpus spongiosum будет один дециметр, то какая же должна быть его длина? Получается, я буду с таким органом сидеть здесь, принимать у вас экзамен, а мой член будет совершать половой акт в соседней аудитории? Ну, а если вы думаете, что это кость, то на это могу сказать, что вам вчера повезло… Да.

Или вот такой:

Экзамен по анатомии. Профессор спрашивает студента:
— Какова функция musculus cremaster (мышца, поднимающая яичко)?
— Поднимает яичко.
— А еще?
— Hу, я не уверен … Но, если яичко зажать дверью, то она еще выпучивает глаза, высовывает язык и заставляет голосовые связки кричать а-а-а.

Близился экзамен по нормальной анатомии. С содроганием мы ждали его. Девяносто билетов по три вопроса в каждом. А потом на старших курсах предстояла еще Патанатомия! То есть — патологическая. Все то же, только еще «веселее» — анатомические изменения при различных болезнях тела. Старшекурсники говорили так:

«Сдал нормальную анатомию — может не выгонят.
Сдал патанатомию — теперь точно не выгонят.
Пятый курс. Сдал экзамен на военной кафедре — пусть только попробуют.»

Вот где пригодилась наша дружба с лаборантками кафедры. У некоторых она была даже очень тесной, что и позволило получить перед экзаменом в свое распоряжение бесценную вещь — бомбы.

Бомба — это двойной тетрадный листок, на котором в правом верхнем углу красовался институтский штамп! Такой листок выдавался экзаменующемуся после того, как он тянул билет, чтобы на нем изобразить свои скудные остатки знаний по предмету. И по нему же предполагалось отвечать преподавателю. Имея достаточное количество таких бомб перед экзаменом, оставалось только заполнить их текстом по билетам дома, затем пронести их с собой на экзамен, а дальше — дело техники.

Риск, конечно был, и немалый. Незаметно спрятать пустой листок, вытащить из подшитого кармана пиджака нужную бомбу, заменить пустой листок на заряженную бомбу, а потом успеть еще хоть бегло прочитать содержимое, изображая, что усердно вспоминаешь латынь и что-то пишешь. «Взорваться» с позором на собственной «бомбе» — проще простого. Но глупо было отказываться от такой редкой возможности сдать на пять анатомию! А кто не рискует,..

Собрались у меня, так как в моем распоряжении была квартира, где я тогда жил один. Нас было трое — Рома, Витя и я. Потому что бомбы мы получили за день до экзамена, — написать каждому по девяносто билетов не представлялось физической возможности. Решили, что каждый напишет по тридцать бомб. Однако, — все осложнялось почти до невозможности. Нужно было зайти один за одним тянуть билеты. Потом надо было сесть рядом друг с другом за соседние столы. И самое сложное — не просто вытянуть нужную бомбу, но и незаметно передать ее другу. По причине ли портвейна, либо по юношеской самоуверенности, мы совсем не просчитали такой вариант, что все билеты, которые мы вытянем, окажутся в одном бомбохранилище.

Переписывали Привеса усердно. Заряжали бомбы всю ночь. Было весело, магнитофон. Немного поспали, подшили боковые карманы, и поехали ближе к концу экзамена.

Так и случилось. Этим бомбохранилищем оказался, почему-то, я.

Начальные фазы бомбометания прошли успешно. Зашли почти последними, чтобы доцент и профессор были уставшими и невнимательными, потянули, сели. На пальцах под столами Рома с Витей показали мне номера билетов и я протянул им бомбы. Никогда не забуду их довольные лица, когда все получилось.

И тут случилось вот что.

Мы втроем остались последними сдающими в аудитории. Первым пошел Витя к доценту. Через пять минут, сверкнув из двери глазами, ушел с пятеркой. Вторым пошел Рома к профессору, а я следом к доценту. Профессора, похоже, раздражала необычная Ромина прыткость при ответе и он стал задавать вопросы. Рома ушел с четверкой.

Я уже заканчивал ответ, предвкушая конец удачной аферы, как грянул гром.
Доцент перестала меня слушать, придвинула мою бомбу к предыдущей, Витиной, и протерла очки.

— Профессор, посмотрите!

— Что такое?

— Профессор, я впервые такое вижу. Вот у этого студента билет написан таким же почерком, как билет у Виктора, у предыдущего. Как такое может быть?!

И она передала два листка со штампами, исписанные моей рукой. Профессор сличил бланки и ухмыльнулся. Прищурился, лукаво глядя на меня.

— Голубушка, да это же бомбы! Вы что, не знаете?

— Нет. А, как это? Что-о?…

— Ладно, я вам потом расскажу. Ну, а отвечал студиозус хоть прилично? Да? Все, мы устали уже. За то, что много писали, значит хоть читали, — ставьте оболтусу тройку и пусть будет счастлив. Зачетку. Свободен.
Так мы сдали анатомию с бомбами. Я из-за тройки не получал стипендию, но друзья меня подкармливали в столовке.
И портвейн я не покупал целый семестр, когда собирались у меня поквасить.

Галерея

СМОТРИ ЕВРОПА. НЕ ОТВОДИ ГЛАЗА!..

Метки

, , , , , , , , , , , , ,

This gallery contains 1 photo.

Это сделал не дикий зверь,

не бессмысленный ураган, не землетрясение.

Это сделали «люди», для которых главные герои

всех времен -Бандера и Шухевич, и поэтому

они договариваться не умеют, а умеют и любят ЭТО.

Где они были?

Сидели семьдесят лет в генах.

Читать далее

Божий карманчик

«Бам-м…» — волан со вставленным камешком летит с той стороны поляны, где хохочет девочка, на две секунды зависает в небе рядом с солнцем, и вот уже, шурша и распугивая стрижей, пикирует вниз. В который раз трепещет мальчик — нужно успеть к подаче, не замечая бьющую по ногам крапиву, размахнуться, поймать свистящий воланчик на ракетку, ощутить как приятно ударит она по руке, а сетка ответит упругим эхом под вековыми дубами: «бам-м…» И вновь…

Сергея разбудил стук сапог во внезапной тишине автобуса. Зашедший у вокзала камуфляжный крепыш в зеленом берете угрюмо разглядывал пассажиров. Говорил вполголоса с шофером. Пограничник спешил попутным до блокпоста, на одной щеке у него розовел большой шрам от ожога.

— Вот на кой нужно было бороду сбривать перед поездкой, теперь буду казаться на десять лет моложе, и погранец обязательно бумаги проверит, хотя с другой стороны, в паспорте-то я безбородый, меньше внимания, — думалось Сергею сквозь дремоту. Водитель завел мотор, скоро выехали за город. Замелькали в окне неубранные поля и обгоревшие остовы грузовиков в густых придорожных посадках.

— Днепропетровск, значит, — ухмыльнулся крепыш, глядя в паспорт, — теперь нет такого города, знаешь? В Днепре, короче, ты родился…

— Тогда и Кыива нет, — Сергей уронил костыль, досадуя на выбритый подбородок, — есть Киев, — мать городов…

— Ах, ты, гыдота! — шрам стал багровым, — а ну, быстро мне сказал: «Слава Украини…», — рука полезла в несуществующую кобуру.

— Отстань ты от инвалида, воин! Что он тебе сделал? Вон твой блокпост… — пенсионерки загалдели на камуфляжного, поднялась суматоха, все выходили с сумками и корзинами пересаживаться на рынок. Пограничник, глядя не отрываясь из-под берета на Сергея, вышел с толпой. У него уже не было времени.

Таяло время, исчезало из космоса, сжималось до черной дыры пустого существования Сергея в этот последний год, — остались только пространства брошенных полей. До самого горизонта. И если бы не услужливые сны воспоминаний… Его сохранившееся богатство. Он ехал теперь в Часов Яр — то единственное место на земле, о котором еще хотелось вспоминать. Формальный повод для погранцов — вояж с целю замены водительских прав, но Сергей, наплевав на опасности, добирался через блокпосты в город детства с несбыточной надеждой встретить там сегодня одного человека.

У разных народов легенды говорят, что первого человека Бог сделал из глины. И Часов Яр отлично подошел бы для этого. Городок стоит на залежах огнеупорной глины. Вся его тихая провинциальная жизнь строится вокруг добычи этого сырья для кирпича, которая велась с конца восемнадцатого века. Местные трогательно называют его «божьим карманчиком». Все потому, что Часов Яр находится рядом с зоной боевых действий, но за все время не пострадал от обстрелов. В Средние века территория города входила в Хазарский каганат. От той эпохи осталось название, которое означает «тихая вода». Символично это, — здесь несколько десятков родниковых глубочайших озер в окаймлении вековых дубрав. И тишина.

Сергей днем уже был в Часов Яре. Прошел мимо закрытого шамотного завода. Ценный кирпич, наверное, сейчас не делают. А тогда, в семидесятых, все сюда за ним ехали, печи строить. До бывшего бабушкиного дома он не скоро добрался пешком, хромая на костыле, миновав единственную центральную улицу, которую почти не узнал. Дом, где прошло все каникулярное летнее детство тоже не напоминал старый. Минуло сорок лет. Главное — озеро в лесу. К нему он стремился всей душой именно сегодня. Он вошел в сырую дубраву с той стороны, с которой всегда вбегал в заросли папоротника, разя его палкой мушкетерской шпаги. И удивился до озноба. Кто-то расчистил сегодня дорогу для него, папоротник и чистотел лежали только что сбитые, сочились соком. А вот и она — гладь бездонного черного пруда из снов его последних тревожных месяцев. На пляже — ни души, только покосившиеся грибки и раздевалки, старое кафе с колоколом громкоговорителя. Сергей подошел к тому месту на берегу, где раньше был деревянный причал для лодок. Из воды торчали четыре прогнившие сваи с изумрудным мхом. Вот сейчас, сейчас… Он только сбросит шорты и майку. С разгону, поднимая пятками фонтанчики песка, взлетит на мокрые доски. Услышит на бегу из кафе: «А я по шпалам, опять по шпалам иду-у, домой по привычке… Пара-па пару-пару-пару-пару-пам..» Зависнет ласточкой на секунду над прохладным зеркалом. «Е-е!..» И нырнет, растворится, обожжется счастьем… Затаится в ледяной глубине. Чтобы фыркая вынырнуть не там, где она ждет. А совсем рядом, у ее ног.

— Извините, вы давно здесь, я ищу одного человека, — Сергей обернулся, мотая седеющей головой, будто стряхивая набравшуюся в уши воду. Высокая женщина в элегантном легком платье с маками стояла позади.

— Маричка… Ты?

— Не забыл нашу клятву, Сережа… — знакомая улыбка, ямочки на щеках, низкий, слегка картавый голос оттуда, из памяти. — Ну, что, — пошли?

— Встретились, надо же… Не зря поехал. Сегодня первое июля. Мы обещались встретиться через сорок лет в этот день, на озере. Помню, представь себе. Пойти к нашему месту… Конечно. Только… Теперь нам зачем это? Тебе… Маричка, — он отбросил костыль, — ну, иди ко мне.

Они обнялись. Женщина поправила прическу.

— Я сильно постарела? И я помню то лето, Сережа. Тебе тринадцать было, кажется? Играли в бадминтон вон там. Твоя бабушка не отпускала тебя ко мне. Я была с западной, а она почему-то не любила западэнцев, да?

— Твои ямочки ни с чьими не спутаешь… Хорошо выглядишь, Маричка. Бабушка Маруся потом подобрела, когда мы стали для нее пустые бутылки в лесу и на пляже собирать. Пенсия-то двенадцать рублей… А так, ей помощь. И нам на кино, мороженое.

Они пошли вдоль берега. Сергей бил костылем по краю воды, стреляя в притихшее озеро песочным очередями.

— Кто тогда мог это будущее себе представить, Маричка, кто? Ну, жили и жили по-разному, друг друга не понимая… Но не трогали же. Нет, какой-то мрази понадобилось стравить! В страшном сне не могла она такого увидеть. Царствие ей небесное, на Пасху умерла, бедная.

— Да, вообще-то бабушка Маруся меня жалела потом… И теперь видит все сверху. Может плачет о своем Часов Яре. А деда лесного помнишь? Прошку. Как же мы трусили, чтоб его не встретить. Бабушки наши рассказывали, что он детей в чащу уводит навсегда. Боялись они, чтоб мы далеко не зашли, бутылки собирая. А мы зашли…

— И он появился… Когда целовались в том месте у родника.

— Я чуть не умерла, бутылки разбила в сетке, порезалась тогда.

— А, помню. Пока мы стояли, как вкопанные, что он сказал?

— Голос у него был такой, скрипучий… Но не страшный, такой ласковый… Сказал, что тем, кто нашел этот родник, он может одно сокровенное желание исполнить. Потом двух птичек из бороды вынул и выпустил, ага…

— Да, тебе он рану водой из родника побрызгал. Кровь и перестала течь. А чего мы убежали?

— Стемнело совсем. Нас уже с фонариками искали, бабушки кричали, звали нас — мы и очнулись.

Вечерняя прохлада потянулась из дубравы, птицы стихали, озеро потемнело свинцом. Сергей накинул Маричке пиджак на плечи. Они уже далеко зашли в чащу, а родник не появлялся. Женщина поежилась, прижалась ближе к его плечу.

— Заблудимся, нет?

— Нет, не должны. Как ты жила?

— Жила-выживала. У меня сейчас все хорошо, Сережа. Перебрались в пятнадцатом году из села под Тернополем в Киев. Живем дружно с мужем и детьми. Любимая работа сейчас, трехкомнатная в центре, новая машина. А ты как? Что с ногой?

Сергей сломал ветку, понюхал липовый цвет, скомкал и выбросил через плечо.

— Сустав накрылся недавно, из-за него из ополчения списали. Я один теперь. Жену с дочкой не уберег. Пока на службе был, дом минами накрыло… Такая вот… Знаешь, я пока сюда ехал, все думал… А теперь, какое бы ты желание загадала этому Прошке? Я побоялся бы сейчас. Покопался бы еще. Вдруг, как у того Дикобраза из «Пикника» сокровенное сбудется. А не то, что загадаю… Вот, пришли. Смотри.

На небольшой светлой поляне из-под огромного замшелого валуна вытекал ручеек. Почти невидимый в сумраке, журчал тихо, исчезал в сторону озера, прячась в папоротнике. Они присели рядом, женщина заплакала.

— Прости, я не…

— Пришли-таки, внучки, — седой, обросший до пояса старичок вышел к ним, опираясь на крючковатый отполированный посох. Перекрестился и набрал в пригоршню воды. Заскрипел тихо, почти неслышно:

— Подходите, не бойтесь, я вас окроплю. Желание и сбудется. Только одно. Прошка не обманывает.

Костер на песчаном берегу отражался в глади озера, заревом пожара плыли по черной воде взмывающие языки, тонули и лились вновь. Двое сидели у воды, спереди согретые светом костра, позади залитые мертвым серебряным светом полной луны.

— Кто этот? — сонный майор махнул рукой в сторону лежащего на полу тела.

— Говорит, права менять в Часов Яр ездил, позавчера границу пересекал, а прав при себе нет. Так и не было же. Только паспорт. Брешет, гыдота ватная… — крепыш в камуфляже с ожоговым шрамом на щеке усадил лежащего на стул, поднял и приставил костыль. Мужчина очнулся, огляделся вокруг, широко улыбнулся военным.

«Бам-м…» — волан со вставленным камешком летит с той стороны поляны, где хохочет девочка…

— Какого хера это он все время лыбится? Ты что, вообще его не трогал, что ли?

— Я? Обижаете… Почки ему от души отбил. Недавно выл, как сука. Так что? В подвал, до утра?

— Давай… Только, не пойму, чего лыбится-то все время? Он что, псих?